«Эти сны преследовали меня много лет и после войны…

Вот таким вот юным студентом Военно-­медицинской академии  встретил войну в Ленинграде Алексей Александрович Салеев

30 августа исполнилось 20 лет со дня смерти природолюба, талантливого врача-­фтизиатра, участника Великой Отечественной войны Алексея Александровича Салеева. Сегодня мы предлагаем вам, уважаемые читатели, отрывки из воспоминаний нашего знаменитого земляка, посвящённые событиям лета-­осени 1941 года в Ленинграде, где он первые столкнулся с ужасными последствиями фашисткого нашествия (…)

Война застала меня на втором курсе Военно-­медицинской академии им. С.М. Кирова в Ленинграде.  (…)Помнится, начало войны не вызвало чувства страха. И это понятно. Мы были еще подростками, не знавшими жизни. Ходили и пели в строю: «Броня крепка и танки наши быстры…» У всех на устах были наркомовские слова, что мы будем бить врага на его же территории. Старшее поколение, как я ретроспективно оценил выражение лица профессора при известии о войне, думало иначе.

Дважды убитые

Академия занимала огромную территорию, в несколько кварталов. Они примыкали непосредственно к Финляндскому вокзалу, важному железнодорожному узлу. Через него шло снабжение фронта на Карельском перешейке. Это обусловило особый интерес немцев, но бомбы чаще попадали не в цель, а ложились где­-то рядом. Наши клиники быстро наполнялись ранеными.

Однажды мы сидели в аудитории анатомички и слушали лекцию по фармакологии профессора Кузнецова. Речь шла о влиянии никотина на человеческий организм. В это время во дворе раздался оглушительный взрыв 500­килограммовой авиабомбы. Застекленная крыша аудитории с грохотом обрушилась на кафельный пол. Затем наступила звенящая тишина. Посреди зала стоял с указкой в руках и открытым ртом профессор, лицо — белее халата. После длинной, как мне показалось, паузы с треском захлопали откидные столики, и все стремительно «полетели» на свои объекты, ведь мы не только учились, но и несли военную службу. У каждой группы был свой объект для охраны в случае воздушной тревоги. Бомба попала в морг. Весь двор был усеян человеческими органами. На Нижегородской улице, через которую мы бежали, горело несколько грузовых и легковых машин, стоял пустой трамвай. В этот налет зажигательная бомба попала в голову постового милиционера у входа в управление академии. Хорошо, что на голове была каска, он отделался тяжелым сотрясением мозга.

Мы ловим ракетчиков

Второй нашей военной обязанностью была поимка ракетчиков. С началом войны в Ленинграде, как нам говорили, обнаружилась пятая колонна. Как только начиналась воздушная тревога, во многих местах города поднимались в воздух ракеты, они указывали цели для бомбежки.

Вдвоем, вооруженные дореволюционными винтовками, мы патрулировали наш квартал. В городе строжайше соблюдалось затемнение. Абсолютная темнота, улицы пустынны. Вдруг объявили воздушную тревогу. Где­то рядом, из многоэтажного дома, взвилась ракета и ярко высветила дома и прилегающий к ним знаменитый Выборгский машиностроительный завод. Мы чуть ли не на ощупь пошли «ловить» ракетчика. Арка и двор­колодец, как это характерно для Ленинграда! Поднимаемся по крутой лестнице. Тишина. Кажется, что притаившийся в темноте враг в любую минуту готов напасть на нас. Страх побеждает, и мы возвращаемся на улицу, на тротуар. Стоим, прислушиваемся. Появился характерный шум, похожий на шум обильного летнего дождя. Я чувствую, что­то пролетело мимо моего плеча и стукнулось в панель. Затем шипение и яркая вспышка, как при электросварке. Это зажигательные бомбы. Рядом оказались ящик с песком и лопата. Откуда­то вынырнул человек в милицейской форме. Мы начали тушить зажигалки. Когда справились и огляделись — крыши нескольких строений завода пылали ярким огнем. Кто знает, может быть, этот человек в одежде милиционера и был тем ракетчиком. С тех пор начались кошмарные сны с разными вариантами поимки ракетчика. Эти сны преследовали меня много лет и после войны…

Голод

Вскоре после начала войны была введена карточная система. Выдавали 700 граммов хлеба и другие продукты. Прежде я, конечно, столько хлеба не съедал, а теперь было мало. Очень быстро нормы снизили. Даже нас, военных, перевели на 250­граммовый паек. Но это уже был не хлеб, а суррогат — тяжелый «камешек», занимающий скромное место на ладони. В числе добавок были перемолотая древесная кора, в основном сосновая, и еще что­-то.

После занятий приходили в общежитие, начинали рыться в своей тумбочке. Уже выработался рефлекс. Перебирали все книги в надежде обнаружить, не завалилась ли где­-то корочка хлеба от бывших времен. Первоначально такие находки случались. Потом все реже. Радость вызывала даже крошка, которая не смогла бы накормить и таракана.

Идешь в магазинчик на территории академии выкупить свою пайку. Положишь на ладонь, понемножку откалываешь мелкие кусочки «камешка» (это было уже «не по зубам» — они качались от истощения и авитаминоза) и приходишь в общежитие пустой. Кроме «хлеба» какое­-то время в столовой по талону полагалась тарелка супа. Лучше всего об этом блюде сказал солдат­казах: «Вода длинный-­длинный, а макарон короткий». Но и это было большим подспорьем.

Однажды этот суп отвел меня от возможной смерти. Стемнело. Я стою на посту в общежитии, которое находилось в опустевшей психиатрической клинике (больные в начале войны были эвакуированы). Мой сменщик, Миша Козырев, ушел в столовую отоваривать свой талон. Когда он вернулся, я тоже пошел.

Была тихая лунная ночь. В раздаточной кухни получил вожделенную тарелку. В это время прогремел мощный взрыв. Где-­то совсем рядом, в парке, разорвалась 500­килограммовая бомба. Остекленная крыша столовой с грохотом обрушилась. Когда я пришел в себя, оказалось, что лежу на полу, а в вытянутых руках держу целехонькую тарелку ­ в прозрачной водичке плавало несколько макаронин. Какая радость! Непостижимо: сработал рефлекс выживания.

Вернувшись обратно, я не узнал места, где располагалась наша клиника­-общежитие. Все окутано густым дымом. Оказалось, это не дым, а пыль от взорвавшейся бомбы, которая в лунном свете была похожа на дым от пожара. Когда пыль осела, я увидел, что трехэтажный, добротно построенный чуть ли не в петровские времена корпус стоял с огромной, до самого основания, выбоиной, треугольной вершиной вниз. С обеих сторон свешивались изуродованные двухэтажные железные койки. С трудом открыл входную дверь и пробрался в вестибюль, заваленный обрушившимися перекрытиями и лестницами. Вверху виднелось чистое лунное небо. Я не сомневался, что мой сменщик погиб: дежурный пост располагался как раз в разрушенной части. На всякий случай крикнул: «Мишка!» И, к своей несказанной радости, откуда­то с третьего этажа услышал: «Я здесь!» Оказывается, взрывной волной его отбросило за круглую столбообразную, обшитую железом печку. Такие печки были построены после того, как отключили центральное отопление. Перекрытие бомбоубежища, оборудованного в большом подвале, также обрушилось. Там были люди. Пришлось их откапывать. К счастью, жертв не было.

 (…) Мое «боевое крещение» состоялось в июле 1943 года на Курской дуге.

Медаль «За оборону Ленинграда» разыскала меня в июне 1944 года под Ковелем.

Подготовила  Ольга  Ступина